Когда речь заходит об алхимическом наследии францисканца Роджера Бэкона, исследователь всегда попадает в крайне неудобное положение: что брать в расчёт? Или точнее, на какие тексты опираться? Беда, а может быть и счастье, состоит в том, что достоверных данных о жизни легендарного минорита практически не сохранилось. Не существует однозначного мнения о месте и времени рождения Бэкона (имеется, по меньшей мере, три гипотезы, бытуют споры даже о его норманнском происхождении1), о знаменитых новшествах, о заточении и его причинах, но что, пожалуй, гораздо важнее, о подлинности трактатов «удивительного доктора».

Ситуация, приключившаяся с алхимическим наследием Роджера Бэкона по-своему уникальна: проблема состоит не в том, был ли Бэкон алхимиком или же не был, как, скажем, обстоит дело с Раймундом Луллием, Робертом Гроссетестом2 и даже Фомой Аквинским.3 Пикантность в том, что пиетет Роджера Бэкона к алхимическому искусству, фактически, не вызывает никаких сомнений. Бэкон и впрямь всесторонне изучал герметическое искусство, но вместе с тем, его наследие оказалось размытым, а точнее слитым воедино с тем, что называется spurius liber, т. е. подлогом. Попытку очистить наследие брата Роджера Бэкона от «псевдо-Бэкона» предприняла Доротейя Уинли Сингер,4 чья ёмкая и талантливая статья по сей день является основополагающей при проведении границ аутентичности алхимического корпуса францисканца. Несомненно, её вклад представляет огромное значение, но речь пойдёт не о нём.

По моему глубокому убеждению, все попытки ограничиться двумя-тремя аутентичными трактатами, такими как Третье сочинение, О тайных деяниях природы… и т. д. отнюдь не облегчают задачу исследователя понять роль Бэкона в рамках герметической традиции. Напротив, они уводят от подлинной картины, поскольку отнюдь не за Третье сочинение Роджер Бэкон вошёл в ряды величайших герметических философов Европы. В настоящем исследовании я постараюсь явить другой подход к алхимии Бэкона, и показать, почему нельзя ограничиваться аутентичным корпусом его сочинений, когда речь заходит о значении Бэкона для герметизма, а не просто о значении герметизма в его собственной философской доктрине.

Подозрительные новшества.

В 1277 году по наущению братии генерал Иероним из Асколи приговорил Бэкона к заточению за некие «подозрительные новшества», как сообщается в «Хронике двадцати четырёх генералов».5 Что это были за новшества не сообщается, но для многих почитателей Бэкона это было не столь уж важно. Так мелкая деталь породила множество догадок и домыслов: одни усматривали в «подозрительных новшествах» великие изобретения, новаторские труды, олицетворяющие дух Нового времени, другие видели в них прямое указание на алхимические свершения францисканца, пострадавшего от «козней схоластов». Не проясняют ситуации и слова самого Роджера Бэкона в изложении раннего биографа Вуда: «Мои настоятели и братья, подвергая меня наказанию голодом, держали меня под строгой охраной и не дозволяли никому придти ко мне из опасения, что мои писания станут известны кому-либо кроме Папы и их самих».6 От подобных строк вокруг Бэкона поднялся настоящий ажиотаж, следы чего заметны уже в изданиях раннего Нового времени. Однако ликование было далеко не всеобщим и многие исследователи в своём отношении к Бэкону, можно сказать, «разделились на два лагеря». К примеру, Серж Ютен пишет: «Это был исключительно пророческий ум: задолго до Леонардо да Винчи он писал о возможности создания летающих машин, самодвижущихся повозок и подводных лодок».7 Брайан Клегг в своём исследовании пошёл ещё дальше и сравнил Бэкона с Альбертом Эйнштейном.8 От таких строк многих медиевистов «перекосило». В противовес позиции Ютена Умберто Эко заявил: «Подобным образом и мы, читая Роджера Бэкона, удивляемся, как это он мог с уверенностью утверждать возможность летающих машин и считаем его столь же блестяще прозорливым, как Леонардо. Однако Леонардо хоть и приблизительно, но описал летательный аппарат, а Роджер Бэкон всего лишь гениально его постулировал, ограничившись названием».9 Линн Торндайк поставил под вопрос научный вклад Бэкона, а Стюарт Истон поставил на эмпиризме монаха крест, назвав францисканца «кабинетным учёным».

Глядя на исследования, посвящённые Бэкону, всегда поражает, насколько сильное он оказывает влияние на всех, кто за него берётся: одни, буквально, приравнивают его к лику величайших умов за всю историю человечества, сравнивая то с Френсисом Бэконом, то с Эйнштейном. Другие, возмущенные работами первых, порой, пытаются сравнять его учение с землей, втоптать Бэкона в грязь и победоносно пройтись по его фолиантам. Пожалуй, работы, написанные без предубеждения и конфронтации между «двумя лагерями» стали появляться только в двадцатом веке,10 хотя прокламативные заключения по сию пору возникают тут и там даже в новейших исследованиях. Я хочу заострить внимание на одном моменте, касающемся как тех, так и других авторов, а именно на легендах о Бэконе. Парадокс в том, что «сторонники» Бэкона, как правило, исходят из того, что сказания и подлоги олицетворяют причину, по которой великий гений Роджера Бэкона остался непонятым и не воспринятым. «Противники» же, напротив, утверждают, что вся учёность Бэкона, его слава и ореол являются следствием всё тех же легенд, витающих вокруг его имени. В итоге, не смотря на видимость конфронтации, можно заметить, что у тех и у других есть одно общее место, тех и других объединяет патологическая форма враждебности к «легендарному Бэкону», которого всенепременно надо отделить от Бэкона исторического. В связи с этим мне представляется первостепенно важным не просто рассмотреть легенды о Бэконе, но поставить вопрос о значении его легендарности как таковой в контексте герметизма.

Бронзовая голова.

В одной из многочисленных историй, повествующих о Роджере Бэконе, говорится о том, как монах хотел обнести Англию бронзовой стеной, с тем чтобы «обессмертить тем самым свое имя в памяти потомства».11 Вместе с братом Банджи он вынудил дьявола раскрыть ему тайну «бронзовой головы», дабы исполнить задуманное.

Дьявол поведал Бэкону, что «если поддерживать огонь шести жаровен, то она (голова – В. М.) задвижется, а через месяц заговорит, но в какое время дня или месяца ему неведомо. А ещё сказал он им, что если они её слов не услышат, то вся их работа пойдёт насмарку».12 Исполнив предписания дьявола, Бэкон и Банджи оставили слугу Майлза присматривать за головой, пока та не заговорит. По закону жанра Майлз не только не разбудил своих благородных господ, но и стал передразнивать бронзовую голову, пока та произносила: «время пришло», затем «время прошло», и, наконец, «время ушло». Бэкон и Банджи потерпели крах, а невежество и безрассудство Майлза оказались aere perennius.

В чём особенность этой легенды? Как её трактовать? Одна из интересных интерпретаций, и на мой взгляд, правдоподобная, была выдвинута в xvıı веке сэром Томасом Брауном в книге О всеобщих заблуждениях. Изложенную историю Браун интерпретирует так: «В каждом ухе звучит эхо истории монаха Бэкона, который сотворил медную голову, произносившую слова: „Настало время“. И хотя здесь не затрагиваются подобные инциденты, в данном случае история истолкована слишком буквально, хотя на самом деле была не чем иным, как мистическим преданием о Великом Делании философа, которым он в действительности был занят. А медная голова не означает ничего иного, как сосуд, в котором оно совершалось, а слова, которые голова произносила, не что иное, как возможность следить за часом зарождения, или рождением мистического сына, „Философского Царя“ Луллия: восхождением “Лиственной Земли” Арнольда [из Виллановы], когда земля оплодотворяется водой настолько, что становится белой и излучает сияние. И если этого не соблюдать, то всё Делание окажется напрасным, так пишет Пётр Добрый: „Здесь заключено совершенство и всего труда, ибо в этот день, в тот самый час появляются элементы в праздной чистоте, которые тут же нуждаются в соединении – прежде чем улетят от огня“».13 Хотя далеко не все разделяют позицию сэра Брауна, я полагаю, что его интерпретация близка к истине. Отметим, что легенда о бронзовой или же медной голове далеко не единственная в своём роде. Так существуют и другие похожие истории, например про статуэтку, а в других вариантах, опять-таки, голову, у Альберта Великого, которую в порыве праведного гнева разгромил святой Фома Аквинский, когда та трижды произнесла «Salve».

Обращаясь ко всем этим примерам можно заметить ряд закономерностей, выходящих за рамки содержания легенд. Как и в случае с Бэконом, у Альберта и у Фому мы находим целый ряд алхимических трактатов.14 Если же обратиться непосредственно к алхимической символике, то caput mortuum, «мертвая голова», является устойчивым и крайне распространённым алхимическим символом фазы nigredo. Следуя традиционному порядку тинктур, за nigredo идёт albedo, характеризуемое как раз «оживлением», то есть, говоря языком из легенды о Роджере Бэконе, оживлением головы.

Таким образом, получается, что легенда представляет собой аллегорию алхимического процесса. Наконец, даже если это не так, всё равно, можно с уверенностью утверждать, что, по крайней мере, с xvıı столетия она воспринималась именно в контексте герметизма.

Титульный лист «Знаменитой истории монаха Бэкона, содержащей также чудеса, совершённые им при жизни, и рассказ о его смерти; с описаниями жизни и смерти двух волшебников, Банджи и Вандермаста» (Лондон, 1816). На гравюре изображен кадуцей Гермеса Трисмегиста, овитый розами, чертополохом и клевером. Цветы символизируют Объединенное Королевство (United Kingdom): Англия – «роза Тюдоров», Шотландия – «чертополох» и Ирландия – «клевер» (shamrock). Сложнее дело обстоит с кадуцеем Гермеса, в данном случае он может выступать как узкоалхимический символ, а может просто выражать общее представление о магии и волшебстве в целом. Если кадуцей понимался в узко-алхимическом смысле, на что указывает также другая гравюра, на которой Роджер Бэкон держит книгу с изображением солнца и луны, тогда уместно предположить, что трактовка сэра Томаса Брауна имела успех и получила распространение.

Провозвестник новой эпохи.

Начиная с эпохи Возрождения, Роджер Бэкон становится крайне значимой фигурой. Вся жизнь монаха превращается в яркий и захватывающий пример мужественного противостояния схоластике и самоуправству Папы. Если рассматривать Бэкона в отрыве от непосредственных интерпретаций Ренессанса и раннего Нового времени, нельзя понять истинную причину его триумфа в этот период, связанную как раз с легендарным образом, сформировавшимся именно тогда. Среди многих моментов особое значение в эпоху Возрождения приобрело знаменитое заточение Бэкона. Показательно, как Томас Мэй во Введении к трактату О тайных деяниях природы преподал эту ситуацию следующим образом: «Именно туман, навеянный Папой, сделал глаза той эпохи настолько больными, что они были не в силах даже отличить душу с открытым сердцем и светлой головой от еретического заблуждения (phantasme). Невежественные монахи завидовали его не в меру любопытной голове и своими махинациями едва не снесли её с его плеч. Опасно быть мудрее толпы, ибо неистовый Зверь будет усекать всякую голову, что возвысится над остальными, дабы не выделялась, разрушая или пресекая её свечение, или скрывая тенью её необычность. Сколь же славен этот монах на суде людей праведных и мудрых, я оставлю тебе судить по их свидетельствам (probatums), одного лишь авторитета которых было бы достаточно, чтобы уравновесить [их] со всеми прочими присяжными». Очевидно, что в действительности монах был верным сыном католицизма и схоластики, но легендарный Бэкон стал «ренессансным мыслителем xııı века», воплощением идеалов новой эпохи, её провозвестником, источающим свет из глубины смутного времени. Неоспоримым свидетельством тому стали чарующие и будоражащие воображение образы летательных машин и подводных лодок, но что гораздо существеннее, трактаты францисканца по оптике, математике, древним языкам и, разумеется, по алхимии.

Алхимический корпус Бэкона.

Герметические труды исторического Бэкона неразрывно связаны с подложными. К примеру, Пэттисон Мур отмечает, что трактат О тайных деяниях природы, возможно, принадлежит перу Бэкона не целиком.16 Говоря о значении алхимии для Бэкона, нужно пользоваться аутентичным корпусом его сочинений, но когда речь заходит о значении самого Роджера Бэкона для алхимии, необходимо рассматривать весь корпус, включая успешные и неудачные, искусные и неуклюжие, мелкие и крупные подложные сочинения. Ситуация осложняется тем, что герметическое наследие Бэкона до сих пор целиком не издано. Например, существуют алхимические трактаты францисканского монаха, известные только лишь в английском или даже в немецком вариантах. Крупнейшее собрание алхимических трактатов подписанных именем Бэкона вошло в третий том Немецкого химического театра Фридриха Рот-Шольца, однако и оно не является исчерпывающим.

В рамках данной статьи я остановлюсь на следующих трёх трактатах, приписанных Бэкону, а именно на Зеркале алхимии из Химической коллекции Уильяма Купера,17 на Кратчайшем из даров Бога и на Трактате о масле сурьмы. Все три являются подложными, и потому не представляют ценности, когда речь заходит о подлинных алхимических положениях Бэкона; но во всех трёх есть свои особенности, позволяющие раскрыть природу и значение легендарности монаха.

Между двух зеркал.

Известный трактат Роджера Бэкона Зеркало алхимии стал настоящей классикой. К xvı веку он не только многократно переиздавался, но и был переведён с латыни на национальные языки. Ёмкое, короткое сочинение, написанное со схоластической точностью и лапидарностью, пришлось по вкусу всем ценителям герметического искусства. Однако в 1684 году произошло нечто странное, если не сказать больше. В Химической коллекции книготорговца Уильяма Купера был издан совершенно неизвестный вариант Зеркала алхимии всё того же Роджера Бэкона.

Сегодня можно было бы охарактеризовать это издание как «подлог на подлог», что является прецедентом даже для алхимии. Не вдаваясь в подробности взаимосвязей этих трактатов и причин написания второго Зеркала, о чём уже ранее мне приходилось писать,18 попробуем понять, что изменилось в новом Зеркале алхимии, что оно отражает, на что указывает?

При внимательном чтении становится заметным переход в сферу духовной алхимии. В отличие от классического Зеркала, куперовское в большей степени теологично, оно личное, исполнено некой тайны, в каждой строчке чувствуется намёк и не всегда понятно, на что именно Бэкон указывает. Так, как бы невзначай, появляется фраза, отсылающая к пресловутой Тайне тайн псевдо-Аристотеля, ряд цитат из работ Разеса коррелирует с аналогичными фразами в Корне мира и многое другое. Лабораторная работа в трактате явно уходит на второй план. «Таинство и Бог» волнуют его куда более, что характерно как раз для духовной алхимии xvıı века. Вместе с тем в трактате сохраняется стиль средневекового императива. Все это создает поразительное сочетание тонкой алхимической эклектики, едва уловимой и в то же время необычайно существенной.

Легендарный Бэкон как бы начинает играть с историческим – заигрывает с его трактатами, положениями, именем, он обретает самостоятельное значение, своё зеркало и своё отражение. Имя Роджера Бэкона начинает жить в алхимии своей жизнью. Бэкон приобретает всё новые обличья, в том числе парацельсианские.

Соль как третье начало в алхимии.

Известный французский алхимик xıx века Альбер Пуассон, в своей книге Теории и символы алхимиков цитирует Кратчайший из даров Бога Бэкона: «Сера, меркурий и соль суть начала, образующие металлы. Сера есть начало активное, а меркурий – пассивное, мышьяк (то же, что и соль – В. М.) – связь, их соединяет…».19 Примечательность вышеприведённой цитаты состоит в том, что это единственное упоминание «соли» у Роджера Бэкона в качестве начала металла за всю историю, да и здесь, соль всего лишь соединяет серу с меркурием, то есть, по существу, кроме связки ничего в себе не несёт.

Исходя из этого Альбер Пуассон заключает, что францисканец не уделял соли особого места: «„Соль“ была введена как третье начало триады, в особенности Василием Валентином, Кунратом и Парацельсом <…>. Раньше Роджер Бэкон говорил о ней, но неуверенно, не приписывая ей специальных качеств и не отводя ей много места».20 Если Пуассон прав, остаётся неразрешимым вопрос – почему Бэкон вообще завёл речь о третьем начале в эпоху, когда ничто не предвещало парацельсианского переворота? На этот вопрос у Пуассона нет ответа, но решение становится очевидным, если рассматривать Кратчайший из даров Бога как один из ликов легендарного Бэкона, как подлог, написанный не без основания.

Впервые этот труд был опубликован лишь в 1612 году,21 то есть после парацельсианского переворота. Зная о том, что сам Теофраст Парацельс рассматривал третье начало в качестве тайного и углублённого знания, сокрытого в недрах традиции со времён отца Гермеса, исследователь может понять роль Кратчайшего из даров Бога.

Парацельс в трактате О природе вещей пишет: «Знай же, все семь металлов порождаемы тремя веществами, а именно Ртутью, Серой и Солью, но только лишь с явственными и своеобразными расцветками. И в этом отношении истинно сказал Гермес, что все семь металлов созданы и составлены из трёх субстанций, и подобным образом образованы также Тинктуры и Философский Камень. И назвал он субстанции эти: Дух, Душа и Тело. Но не дал он указания, как это следует понимать и что он имел под этим в виду, хотя возможно вполне, что знал он о трёх принципах, но не упомянул о них. А потому не говорю я, будто он ошибался, но что умолчал он».22 Парацельс, таким образом, преподнес третье начало как часть традиции и, в свою очередь, традиция ответила ему взаимностью.

Подобно тому, как учение о соли находят у Василия Валентина, его можно обнаружить у Бэкона. Зачем нужно было приписывать ему третье начало? Ответ напрашивается сам собой – чтобы предотвратить раскол в герметической традиции, чтобы показать преемственность алхимиков от Гермеса Трисмегиста до Парацельса, провозглашённую самим «Лютером медицины». С такой непосильной задачей традиция справилась с помощью горстки легендарных алхимиков. Потому-то и есть третье начало в трактатах Гебера (хотя это отдельная история), в корпусе сочинений Василия Валентина и в Кратчайшем из даров… Роджера Бэкона. Эти философы оказались теми немногими представителями традиции, которые удостоились чести раскрыть тайну третьего начала в алхимии до Теофраста Парацельса. Глядя на этот пример, можно осознать масштаб и значение легендарного Бэкона для герметизма, его великую и уникальную роль, которую нельзя упускать из виду.

О масле сурьмы.

Наконец, в Трактате о масле сурьмы появляются методы лечения, которые ныне можно было бы охарактеризовать как гомеопатические. Этот трактат опять-таки является детищем парацельсианства. От металлургии легендарный Роджер Бэкон переходит к врачебной практике, что не типично для средневековой алхимии. Приводя рецепты, работая с малыми величинами, он разбирает всевозможные недуги и средства борьбы с ними, а в издании Рот-Шольца и вовсе обращается к алхимической экзегетике Священного Писания: мир на Страшном Суде обращается в стекло или аметист, двенадцать патриархов в драгоценные камни и т. д. Такого рода тексты уже нельзя охарактеризовать просто как подложные. Создаётся впечатление, будто автор даже не старался сойти за исторического Роджера Бэкона, но использовал его имя в качестве символа эпохи, подобно тому, как алхимический трактат приписывали, например, Сократу.

Заключение.

На примере герметических сочинений знаменитого монаха можно наблюдать эволюцию всего герметического искусства от алхимии христианских докторов до парацельсианского переворота. В случае с искусством Гермеса, творчество Бэкона не закончилось c кончиной монаха в xııı веке. Вплоть до xvıı столетия появлялись все новые трактаты, подписанные именем францисканца, всякий раз отражая нечто доселе невиданное. Он не просто стал легендарным алхимиком, но легенды и предания о его свершениях стали органоном в руках алхимиков новой эпохи. Кто-то мог бы сказать, что это ущемляет достоинство самого Бэкона или же напротив его превозносит. Отношение к легендам, связанным с именем францисканца, может быть разным.

Я полагаю, что дело обстоит несколько тоньше и сложнее. Бэкон и впрямь не вписывался в xııı век, он вырывался за его пределы, был неудобным, отчасти несвоевременным автором, но, в то же самое время, он был сыном своей эпохи, он был вскормлен Высоким средневековьем и остался ему верен. Столь двойственный характер его творчества сильно напоминает герметического андрогина, которому все только и норовят отсечь голову: одни за причастность духу Средневековья, другие за притязания на новоевропейскую учёность. Правда в том, что Бэкон непостижимым образом сочетал в себе обе эпохи, что сказалось на легендах о нём, в коих он предстаёт новатором, учёным, магом, богоборцем, чародеем и праведником...

❧❧❧
©
В. Н. Морозов, 2009.

Примечания:

1

Clegg B. The first scientist: a life of Roger Bacon. New York: Carroll & Graf Publishers, 2003. P. 9.
[Назад]

2

Роберт Гроссетест. Сочинения. Пер. А. М. Шишкова, К. П. Виноградова, А. В. Апполонова. М.: Едиториал УРСС, 2003. С. xi.
[Назад]

3

Фома Аквинский. „О камне философов и прежде всего о телах сверхнебесных“, Книга алхимии. Пер., примеч. В. Г. Рохмистрова. СПб.: Амфора, 2006. С. 209-233. Фома Аквинский. „Об искусстве алхимии“, там же, с. 234-245.
[Назад]

4

Singer D. W. „Alchemical writings attributed to Roger Bacon“, Speculum. Vol. 7, № 1. Jan. 1932. P. 80-86.
[Назад]

5

Redgrove S. Bygone Beliefs. London: William Rider & Son LTD, 1920. P. 185.
[Назад]

6

Brewer J. S., ed. Fr. Rogeri Bacon opera quaedam hactenus inedita. London, 1859. P. xciv.
[Назад]

7

Ютен С. Алхимики в Средние века. Пер. В. Д. Балакина. М.: Молодая гвардия, 2005. С. 194.
[Назад]

8

Clegg B. Op. cit. P. 4.
[Назад]

9

Эко У. Роль читателя. Пер. С. Серебряного. М.: Издательство РГГУ, СПб.: Symposium, 2005. С. 409.
[Назад]

10

Little A. G., coll. and ed. Roger Bacon Essays. Oxford, 1914.
[Назад]

11

„Знаменитая история монаха Бэкона“, Великие некроманты и обыкновенные чародеи. Вступ. ст. Н. Горелова; пер. Н. Масловой. СПб.: Азбука- классика, 2004. С. 87.
[Назад]

12

Там же. С. 88.
[Назад]

13

Там же. С. 25-26.
[Назад]

14

Альберт Великий. „Малый алхимический свод“, Знание за пределами науки. Мистицизм, герметизм, астрология, алхимия, магия в интеллектуальных традициях ı–xvı вв. Вступ. ст., пер., примеч. В. Л. Рабиновича. М., 1996. С. 134-174. Фома Аквинский. „О камне философов и прежде всего о телах сверхнебесных“. Фома Аквинский. „Об искусстве алхимии“. С. 234-245.
[Назад]

15

Miller S., ed. Friar Bacon and his Discovery of the Miracles of Art, Nature and Magic. London, 1659. P. iv-vi.
[Назад]

16

Little A. G., coll. and ed. Op. cit. P. 300.
[Назад]

17

Bacon R. “Speculum Alchymiae”, Collectanea Chymica. Ed., transl. by W. Cooper. London, 1684. P. 125-133.
[Назад]

18

Морозов В. Н. „История одного подлога: Зеркало алхимии Роджера Бэкона из Химической коллекции Уильяма Купера“, Мистико-эзотерические движения в теории и практике. История. Психология. Философия: Сборник материалов Второй международной научной конференции. Под ред. С. В. Пахомова. СПб.: РХГА, 2009. С. 250-256.
[Назад]

19

Пуассон А. „Теории и символы алхимиков“, Книга Алхимии. Вступ. ст., пер., примеч. В. Г. Рохмистрова. СПб.: Амфора, 2006. С. 111.
[Назад]

20

Там же.
[Назад]

21

Ferguson John, coll. Bibliotheca Chemica: A catalogue of the alchemical, chemical and pharmaceutical books… Vol. I. Glasgow, 1906. P. 63.
[Назад]

22

Парацельс. „О природе вещей“, О нимфах, сильфах, пигмеях, саламандрах и о прочих духах. Пер. Ю. Кулишенко. М.: Эксмо, 2005. С. 303-304.
[Назад]

Rambler's Top100
Сайт создан в системе uCoz